О знаменитом профессоре Рахманове я слышала еще в студенческие годы, когда училась в Днепропетровской Мед. Академии. Ещё тогда знала, что для многих он был последним шансом сохранить жизнь, так сказать, последняя инстанция. Сейчас среди пациентов профессора — и мой сын, за возвращенное здоровье которого я очень благодарна этому легендарному доктору.
Лев — наш с супругом Евгением первенец. Беременность я переносила легко, но на 20–ой неделе заболела гнойной ангиной с осложнениями в виде некротизирующего стоматита, принимала антибиотики. Уверенна, что это не прошло так просто для сына… Роды прошли нормально, Лёве выставили 8-9 баллов по шкале Апгар.
Когда сыну исполнилось год и три месяца, мы с мужем поняли, что с ним что-то не так. Малыш перестал отзываться на своё имя, перестал произносить не то, что слова — звуки, пропали зрительный контакт — не смотрел в глаза, указательный жест, интерес к игрушкам, к ровесникам. Мы думали что он перерастёт, пытались заниматься с ним, играть в развивающие игры, но результата не было.
В 2,3 года мы обратились к невропатологу. Нам сказали, что у нашого сына задержка речевого развития (ЗПРР), посоветовали заниматься с логопедом. За год занятий сын выучил названия нескольких животных — это были и все успехи. Только теперь понимаем, что потеряли очень много времени, обратились к профессору поздно, когда сыну исполнилось три года и три месяца.
На момент обращения в Институт сын был, как в ракушке: не интересовался другими детьми, не вовлекался в игру, не было ролевых игр, было много эхолалий, ходил в памперсе, когда какал — прятался, от вида горшка — зажимался и протестовал.
Появились всевозможные стереотипии, например, он мог долго звонить в дверной звонок. Когда мы выходили или заходили в квартиру, он обязательно должен был звонить в звонок, иначе устраивал истерику. Во дворе мог долго гоняться за голубями, мы не могли его остановить. Часто был рвотный рефлекс, не кушал мелкие продукты, например, ягоды, клубнику. И еще много всего, всех нюансов уже и не вспомнишь.
После первого этапа лечения у сына укрепился указательный жест, наладился и стал стабильным зрительный контакт, он стал больше смотреть нам в глаза во время общения, стал отвечать: да — нет, начал играть с игрушками, вовлекать в игру родителей. Перестал бояться горшка, но сам, пока, не просился. Начал играть в ролевые игры с игрушками, ушла ходьба на пальцах, наладился сон.
10 марта 2022 г. мы должны были пойти на второй этап лечения, но война, к сожалению, внесла свои коррективы. Я с сыном уехала в Польшу, был очень сложный переезд (те, кто пережил эмиграцию в первые дни войны, меня поймут). Это было ужасно, в поезде из Днепра до Львова мы ехали в купе — восемь человек. В туалет невозможно было попасть, потому, что весь коридор был забит людьми. Когда мы пересели во Львове на поезд до Польши, которым должны были проехать всего 70 км, внезапно поезд остановился в поле во Львовской области. Стояли мы там всю ночь до утра. Как нам объяснили, это нужно было для того, чтобы разгрузить львовский вокзал, где не справлялись с таким большим потоком людей. В итоге 70 км мы преодолели за 16 часов.
Поляки нас встретили прекрасно, мы жили в замечательной польской семье. Я очень благодарна им, за то, что приняли нас. Мы до сих пор созваниваемся с этой семьёй и поддерживаем связь. Но на нашем самочувствии это поездка сказалась очень негативно, не прошла бесследно для Лёвы. Для него это был огромный стресс, произошёл большой откат, он постоянно истерил, перестал говорить, опять вернулся памперс, начал уписываться, укакиваться, прятался всё время от меня, когда хотел в туалет, вёл себя неадекватно при чужих людях. А потом он очень простыл, три раза за 3 месяца пребывания в Польше мы принимали антибиотики.
Я работала помощником врача и даже подала документы на разрешение самостоятельной работы в Польше. Но для меня этот переезд тоже был большим потрясением: меня мучала мигрень, 1-2 раза в неделю ужасная головная боль с рвотой, выпадением полей зрения и телесной аурой, от которой не помогают никакие лекарства.
В июне мы решили возвращаться, нам срочно надо было лечиться. 3 июня мы вернулись в Днепр, а 6 июня уже были на 2–ом этапе лечения у профессора. После второго этапа все нормализовалось, сын начал говорить слова «по теме», он мог уже коммуницировать, произошёл большой в плане формирования диалогов. Он начал строить короткие предложения, опять осмысленно отвечать на вопросы да – нет. Начал самостоятельно ходить в туалет, на горшок днём, ночью мы ещё одевали ему памперс (после третьего этапа памперс сняли). Играл в ролевые игры, стал спокойный, начал самостоятельно засыпать, очень вырос, с 104-го размера одежды сейчас носим 116.
Я вернулась на свою работу в Украине, но мигрень и «котелковые» боли не давали мне нормально работать и жить. Я была раздражительная и апатичная. Было решено, что на 3–ий этап я беру отпуск и иду лечиться вместе с сыном. Так и сделали. Стала чувствовать себя намного лучше, ушли волнения, тревоги, пришло понимание того, что сыну стало лучше, а значит — лучше и мне.
После 3–го этапа Лев стал абсолютно самостоятельный в плане туалета, ходит на унитаз (писает стоя), появились экспрессивные жесты (рука у рта от удивления), стал играть разными игрушками, игры стали более интересными, с фантазией. После 3 – го этапа появились простые предложения бытового уровня с 2-3 слов.
18 февраля 2023 мы закончили 4–ый этап (первый курс) лечения. Сын начал строить более сложные предложения (например: я не хочу на кровать, я хочу играть), начал жаловаться: муж сделал ему замечание, накричал на него, «дал по попе», он пришел ко мне на кухню и говорит: «Мама, папа попу бил». Стал хитрить, начал нами манипулировать, а мы этому рады. Если мама не разрешает — идёт к папе или к бабушкам, те всё ему разрешают.
С ним уже можно договориться, с ним интересно, можно даже побеседовать. Он сам инициирует речь, любит внимание. Мы иногда делаем вид, что не понимаем, о чём он нам говорит, чтобы сын более грамотно формировал предложения и действительно, он тогда начинает рассказывать более подробно. Ещё не выговаривает некоторые звуки, но я думаю, что со временем всё наладится.
Началось образное мышление, фантазии, появились свои желания, которые он озвучивает: хочу играть в мяч, хочу кушать, хочу конфету. Начал выполнять просьбы, например: открой шторы, включи свет, возьми чашку. Научился кататься на самокате, стал понимать опасность высоты, темноты. Начал сам одеваться и раздеваться. Теперь уже играет с машинками, как все мальчики. Раньше просто переворачивал машинку и долго крутил колесо на ней. Спит сам, не боится, единственное — иногда ещё мы будим его ночью в туалет, если сам не просыпается.
Контактирует с другими детками, даже с незнакомыми. Если сравнить с тем, с чем мы пришли на лечение, то это — два разных ребенка.
Я веду дневник наших успехов, записывала слова, которые сын говорил, но когда их стало уже больше 80–ти, смысла записывать больше нет, он стал разговаривать и говорить много слов.
Профессор правильно говорит, что родителям всегда мало. Так также и мне, как маме, пока мало достижений. Мы будем продолжать лечение в Институте, пока Лёва не будет полностью здоров. Вижу, что осталось нам всего ничего. Уверена, что у нас есть все шансы пойти в общеобразовательную школу и заниматься на равных со всеми детками. Лёва сейчас считает до 20, знает буквы.
Продолжаем работать над задачами, которые преподносит нам сын, завтра точно будет лучше, чем сегодня. Спасибо профессору и всей команде за помощь.
С уважением, Анастасия Пономаренко, мама–педиатр — так меня знают в Институте.