Эта девушка позвонила в Институт в субботу. На выходные консультации у нас не проводятся, но она так умоляла принять ее без очереди, что наша администратор не выдержала, передала ее просьбу профессору и тот разрешил девушке приехать на прием. Правда, это ее «у меня кот умер» сначала вызвало у администратора желание ответить что-то вроде «извините, но мы помогаем людям, нуждающимся в психологической помощи и поддержке, а смерть Вашего кота – не очень серьезная причина для обращения к нам», но эти слова пациентка не услышала, её пригласили на консультацию.
На следующий день, в воскресенье, Даша уже начала лечение, а ее история поразила наш коллектив. Пациентка позволила поделиться рассказом о своей жизни, о поражениях и победах, о том, что в нашем Институте окончательно решила забыть все неладное, что сопровождало его раньше, и быть счастливой!
У нас в семье было 7 человек: мама, папа, бабушка, дедушка, 2 сестры и я, самая старшая из троих дочек.
С 6 и до 10 лет я подвергалась строгому, напоминающему тиранию, воспитанию. Дедушка — глава семьи, он – основоположник такого «воспитания», папа — правая рука «воспитания», бабушка — наводящий этих двоих мужчин на некоторые физические и психологические действия, иногда – инициатор различных ситуаций с непредсказуемым исходом. Дедушка очень любил свого единственного сына, нашего папу, а на внуках словно «отрывался». Невестка, моя мама, им нравилась, а я старшая внучка, как оказалось, не очень. Меня в семье постоянно булили.
В воспитании использовалась свежая лозина, армейская портупея, провод, ладонь, толкание в спину, моральное унижение. Помню момент, как меня бьет папа, я кричу и говорю: «а мне не больно» и смеюсь, после этого он начал бить ещё сильнее. Про домашнее насилие тогда не принято было говорить.
Меня били, потому что так считала правильным бабушка. Она — большой манипулятор и провокатор, например, могла сказать: «Даша, я пошла отдыхать, в доме должно быть тихо». Если мы на миг забывали, что она отдыхает, и громко разговаривали, она сразу же начинала стучать по стенам и кричать, что мы ей мешаем. Бабушка не понимала, что дети могут шуметь. Родители выслуживались перед дедушкой и бабушкой, потому что мы жили в их доме. Бабушка и дедушка очень любили свой дом, дедушка своими руками многое сделал там. Бабушка во время сильных ссор не упускала момент сказать: «Вы здесь никто, пошли вон из моего дома». Со стороны бабушка выглядела, как интеллигентная женщина, на людях они с дедушкой казались воспитанными людьми. Мама прожила 20 лет под одной крышей с бабушкой, та называла её дочерью, но это всегда было лицемерие.
В возрасте 11–ти лет мне навязывалось настойчивое мнение бабушки и мамы: «тебе нужно похудеть, мальчики полных не любят. Посмотри, у тебя уже живот появился, большие ляжки, а вот и появился «спасательный круг» вокруг талии».
Они не видели мою душу, мои близкие, которым я доверяла, сказали, что я толстая, но я не была толстой, мне внушили, что я такая. Тогда я перестала выходить на улицу, совсем, из-за приобретённого комплекса, с мыслью «я никому не нравлюсь». Мама с бабушкой не понимали, почему я так себя веду. Я была обычного телосложения, но на стрессе я начала больше кушать, и действительно, поправилась. Из-за закрытости, комплексов, пассивности, молчаливости я стала «слабым звеном» в своей семье. Я никогда не видела любви, они её не высказывали открыто, я ни разу в жизни не слышала выражения: «Я тебя люблю», не слышала слов «ты мой зайчик», «ты мой котик», как обычно говорят другим детям.
В возрасте 14–ти лет у меня появилась вина после съеденного, развилась навязчивая булемия. Я «нажиралась», а потом шла в туалет и вызывала искусственную рвоту. То ли это был вкусный торт, то ли картошка – без разницы. В результате таких моих действий у меня появился гастрит и грыжа диафрагмы. У меня пропали все подруги, ответить на звонок друзей для меня было на грани панической атаки, я убегала от них, боялась выйти на улицу, ходила только в школу, превратилась в жуткого интроверта, была нейтральной ко всему.
Постоянно мучалась с приступами астмы, она у меня – с первой простуды, с полугодика. Недавно я нашла свою медицинскую карточку, которая — как несколько томов. Раз в полгода я прохожу терапию от астмы.
Всем не понравилось то, что с пубертатного периода я начала проявлять себя как личность. Выражения «Не пререкайся со старшими, слушайся» — действовали на меня уже по – другому, после таких слов конфликт разгорался до степени, когда у меня была уже 100% точка кипения. Я не могла контролировать свою агрессию, могла схватить нож…
До такого состояния я доходила только из – за ссор с родными. Я всё время думала, почему они меня отвергают, ведь они меня должны любить. Одноклассников любят, их родные, а меня нет. Разве я не заслужила?
Самогрессия сама подсказывает, что делать – нанести увечья, чтобы «наступило моральное облегчение через физическую боль». Надо сказать, что мыслей о самоубийстве у меня никогда не было.
Однажды после очередного «общения» с мамой и бабушкой я поднялась в свою комнату, которая находилась на втором этаже нашего большого дома, увидела канцелярское лезвие, обработала его спиртом, и первый раз разрезала себе руку… Почувствовала сильное душевное облегчение, а физическую боль абсолютно не чувствовала. Не было больно, не было страха крови.
С того момента, после каждой ссоры с членами семьи, я стала резать левую руку, не контролировав глубину пореза, ведь я была под действием агрессии.
Однажды мама забежала в мою комнату и увидела то, что я делаю такое с собой. Тогда на моей руке уже было более 50–ти глубоких порезов. Мама заплакала и упала в обморок. С помощью нашатырного спирта я привела её в чувство.
Порезы не были спонтанными, я читала об этом в интернете, я продумывала каждый порез, начиння от локтя и заканчивая где только-только видно было из – за рукава. Даже летом я ходила в одежде с длинными рукавами. Ни у кого из одноклассников я такого не видела.
Единственное, я была убеждена, что лишняя в этой семье, меня здесь не должно быть, моя душа страдала, как и тело, ведь, к ребёнку, которого любят, не относятся так, я не понимала, почему это происходило. Поддержки от мамы я не получала, каждый раз она говорила: «Они старше, слушайся».
Когда мне исполнилось 18 лет, 30 мая, в свой День рождения, я множество шрамов перекрыла татуировками, и пообещала себе больше к самоагрессии не возвращаться.
Я сама себя «сделала», воспитала себя. Очень люблю поэзию, читать книги, после окончания школы я хотела стать психологом, взахлёб читала Фрейда. Маме мой выбор не понравился, и я пошла учиться на фельдшера. Мама с папой подсказали эту профессию, сказали, что люди будут меня уважать, это меня стало для меня определяющим.
С сёстрами – средняя, Наташа, младше меня на 6 лет, младшая, Полина, на 12 — у нас всегда были прекрасные отношения, но они молчали, когда меня обижали старшие в семье. Бывало, что начинали с меня, а потом переключались и на сестёр. У самой младшей начался жуткий невроз, она пугалась, снимала с себя бельё, не носила носки, вся извивалась, дёргалась, чесалась. Полина возили потом везде по врачам, думали, что у неё — подкожный клещ.
Скандалы, ссоры, непонимания, агрессивное отношение членов семьи друг к другу у нас было всегда. Когда мне исполнилось 19 лет, случился очередной сильный скандал в семье.
Я услышала крики мамы и бабушки, когда я подошла к ним, у мамы даже сосуды в глазах покраснели от возмущения и обиды, венка на лбу пульсировала.
Мама сказала, что не знает, что ей делать, что хочеться уехать, что не может так дальше жить. Мне стало очень жаль маму, я побежала к бабушке, хотела поговорить с ней, сказать, чтобы прекратились скандалы в доме. Ведь было достаточно даже какой-то бытовой мелочи на кухне, чтобы бабушка вызывала в нас агрессию, чтобы получить свою дозу удовольствия. Она схватила меня за руку, отшвырнула, но у меня тоже появились силы оттолкнуть бабушку. Потом я услышала очередное «вон из моего дома».
Приехал папа, бабушка, как всегда, начала говорить неправду, что мы с мамой во всём виноватым. Бабушка всё время была словно кукловод, она руководила папой. Не выслушав нашего мнения, папа, что естественно, сделал свои выводы в пользу бабушки.
Я поднялась к себе в комнату, нарушив своё обещание. В этот раз уже очень глубоко сделала 2 пореза тупым лезвием на бедре, чтобы больше почувствовать боль. Свою дозу кайфа я получила. Сразу не увидела глубину пореза, только натянула штаны, и тут же следом в комнату забежала мама и спросила: «Что ты делаешь?». Когда я поняла, что идёт мама, я пришла в себя, побоялась, что мама опять потеряет сознание. Я ответила: «Ничего, успокаиваюсь», и она спокойно ушла, не поняла, что я порезала бёдра. Спустив штанину, я вижу, что 2 пореза разошлись, и видно абсолютное строение и рельеф жировой плотной прослойки, длиной с 10 сантиметров, глубиной 2 сантиметра. Я всё обработала, спешно стянула раны плотным пластырем, со временем они зажили.
К сожалению, такие случаи только способствовали развитию моей булимии, как и огромного комплекса неполноценности. Если бы не мой Витя, я не знаю, что бы со мной могло произойти дальше…
Осенью 2019 года в интернете, на сайте знакомств, я познакомилась с парнем. Он сказал, что ему понравились мои глаза на фото.
Чтобы Витя не удивился и не испугался таким отношениям в моей семье, я потихоньку начала вводить его, так сказать, в курс дела. Рассказала о происходящем и желании переехать в скором времени, покинуть это место, ведь жить так просто невыносимо.
Мы встретились. Потом Витя сказал, что когда первый раз меня увидел, у него началась тахикардия, чего никогда не было раньше, и что он провёл меня взглядом, пока я не скрылась за углом. Потом мы встретились второй раз, третий, на четвёртый раз Витя уже решительно приехал знакомиться с моими родителями, и в этот же день поставил их перед фактом, что он забирает меня к себе жить.
Дедушка отнёсся к этому хладнокровно: как это, кто-то, кроме него, командует в его доме и принимает решения. Он тиран, но тиран к внукам, а не к любимому сыну. Кстати, мой Витя чем-то похож на деда. Может, я подсознательно выбрала себе похожего мужчину на своего тирана…
Остальные члены семьи тоже не были против моего отъезда.
Я уехала в Мариуполь. После недели совместного сожительства мой мозг не понимал: «а, разве, может быть так хорошо, без ссор, с пониманием, уважением?».
Витя на 8 лет старше меня, 10 лет работает в правовой системе. Он, так же, как и мой папа, один в семье. Его мама поначалу ревновала сына ко мне. Сначала мы снимали отдельное жильё, потом жили у Вити дома.
Он взял меня с моими бедами и проблемами и «переделал» меня. С моим Витей я чувствовала себя защищённой, нужной, любимой. На протяжении полутора лет мой парень проводил так называемую «реабилитацию» меня, приучал к веселой, безобидной, легкой жизни, к тому, что меня больше не обидят, приучал к общению с людьми, к частому принятию гостей, чего никогда не было в нашем доме, к веселым компаниям. Я не знала, как общаться в компаниях, не знала, как принимать гостей. У нас их никогда не было, только редко заезжали родственники ненадолго.
К моим родителями мы приезжали каждый месяц, отношения с ними стали хорошими, бабушка словно скучать за мной стала, большое расстояние сделало своё дело.
Со дня нашего знакомства прошло почти 3 года. За это время я научилась громко смеяться, стала жизнерадостной, счастливой, заботливой, трепетной, научилась давать любовь и принимать ее, слушать и слышать, находить компромисс, давать и принимать нежность, я научилась принимать и давать сильную поддержку. 21 мая 2022 года мы с Витей поженились.
А потом случились ряд негативных историй, из – за которых я попала в Институт «Детской и семейной психиатрии, психотерапии, психологии, медицинской и психосоциальной реабилитации»…
В начале лета я узнала, что нашего большого дома больше нет после бомбёжки… Моя семья успела эвакуироваться из Марьинки, но, после обстрела города фосфорными бомбами, от нашого дома остались только стены… У меня была большая библиотека, теперь её нет. В нашем доме сгорело всё. Сейчас я не могу встать на учёт по безработице, потому, что у меня нет документов. Я занималась маникюром 5 лет, был соответствующий сертификат VIP-мастера, который тоже, увы, сгорел. Я гордилась, что получила сертификат квалифицированного специалиста — массажиста с правом работы в странах ЕС, который тоже сгорел… Было очень больно смотреть на фото сгоревшего дома, где прошло моё детство. Но самое страшное со мной произошло позже…
5 лет с нами жил кот Монти, скоттиш-фолд, вислоухий шотландец. И, хоть, сейчас идеальный возраст для создания полной семьи, мы пока не спешили с ребёнком, его мне заменил Монти, которого мы с Витей вырастили с котёнка. Я воспринимала кота, как ребёнка, не поверите, я ему попку вытирала салфеткой.
Когда мы эвакуировались из Мариуполя в Днепр, здесь нас поселили в общежитии, вместе с семьями Витиных коллег. Муж по – работе вернулся в горячую точку, а я осталась в общежитии одна, с Монти. И вот в ночь на 10 июля я проснулась от того, что наш котик громко мяукал и, пытаясь спастись, шкрябался лапками о край подоконника. У меня на глазах Монти сорвался вниз с 7–го этажа общежития…
Невозможно передать словами, что я тогда пережила. Я, в чём была, побежала вниз, разбудила охранника, выскочила на крышу первого этажа, схватила Монти. Как он смотрел на меня… Даже сейчас, когда я рассказываю это, у меня начинает болеть сердце. Потом я разбудила соседку по комнате, мы вместе, с Монти на руках, около 2 – ух часов ночи побежали в ветеринарную клинику. За 15-20 минут дошли снизу ул. Рабочий почти вверх этой улицы, где находится клиника. Врач сказал: «Хрипов нет, значит — будет жить». Я очень обрадовалась, но когда мы вернулись в общежитие, кот начал метаться по комнате, из носа пошли кровяные пузыри, и я услышала хрипы кота… Монти скончался у меня на глазах, я себя ненавидела в тот момент. Когда он погиб, ему было два года и четыре месяца. Я не спала и не кушала 2 недели. Корила себя за то, что оставила открытым окно в ту ночь, за то, что если бы не приехали сюда, Монти был бы жив. Потом я поняла, что мне нужна серьёзная психологическая помощь.
Медики Института – единственные, кто не отказал мне в помощи, в которой я срочно нуждалась. Я звонила в несколько клиник, но никто не отнёсся серьёзно к моей, на тот момент огромной, проблеме — смерти любимого кота.
Здесь мне очень помогли. На момент обращения за медицинской помощью я была, как спичка. В Институте меня потушили, потушили мою агрессию, сейчас у меня нет невроза, нет навязчивых мыслей, отторжения себя, мне хочется шутить, смеяться, это всё — заслуга персонала Института. И, самое главное, без медикаментов. Профессор очень помог психологически, теперь я «прорабатываю» себя, мне кажется, что кот своей смертью забрал на себя весь негатив моей жизни. Со смертью Монти, как будто что-то плохое ушло из моей жизни, как будто вылилось что–то. Смерть Монти — какая-то мистическая.
У нас с Витей сейчас отношения лучше, чем 3 года назад, когда мы познакомились. Он сказал: «Я сделаю всё, чтобы ты не плакала». Недавно мы купили нового котёнка, назвали Барни. И здесь не обошлось без мистики – оказалось, что этот котик родился в день нашей свадьбы.
Я выплакалась на могиле Монти, попросила прощения, чтобы он меня отпустил, и сказала, что мы лет через 80 обязательно встретимся… Мы с Витей будем устанавливать памятник нашему Монти на кладбище домашних животных в Днепре.
Благодаря Институту «Детской и семейной психиатрии, психотерапии, психологии, медицинской и психосоциальной реабилитации», действенным методикам лечения профессора Рахманова В. М., решительности моего мужа, его сильной поддержке, мужественности, твердости характера, я теперь не вспоминаю о «прошлой жизни».
Во время лечения в Институте я избавилась от агрессии, вспыльчивости, навязчивых мыслей, от беспричинного страха, панических атак, чувства подавленности. Раньше я думала, что это негативные черты характера, а это были неврозы, которые нужно было лечить, «рубить с корня», чтобы они «не росли». Сейчас та же история повторяется с моей сестрой Полей, мне кажется, она чувствует то же, что и я, её тоже нужно сюда на лечение…
Самое главное – уже за 5 дней лечения у меня было 68% улучшения, исчезла навязчивая булимия, источником которой являлся невроз, я избавилась от страха набрать вес, отвращения от еды, навязчивых мыслей по поводу веса, избавилась от того, что меня беспокоило с 14 до 23 лет, я стала уравновешенней. Из 56 – ти жалоб, с которыми я обратилась, больше половины ушло сразу. Это то, о чём я уже не думаю никак. Это огромнейшая работа Института, мне здесь реально очень помогли, не смотря на то, что я большой скептик.
Я хочу, чтобы моя история была поучительной для тех, кто это прочитает, чтобы родители понимали, что они очень нужны своим детям в жизни. Если помочь ребёнку в переходном возрасте, то его жизнь в дальнейшем будет намного легче. Надо уметь открыто разговаривать, это необходимо, когда подростку плохо.